Ana səhifə

Капли в море пусть то, что я скажу, не очень мудро, Но мудрость друга выслушать меня. Самед Вургун


Yüklə 398.04 Kb.
səhifə1/3
tarix05.05.2016
ölçüsü398.04 Kb.
  1   2   3

КАПЛИ В МОРЕ



Пусть то, что я скажу, не очень мудро,

Но мудрость друга - выслушать меня.

Самед Вургун


Кура и Волга. Порою они воспринимаются как нечто отвлеченное, символическое. Я же вспоминаю, что рос на Куре, что мы с отцом доходили по Каспию до Астрахани, а оттуда поднимались высоко по Волге.

Почти полвека протрубил отец на Куре и на Каспии. Вряд ли кто лучше его знал место их встречи. Поначалу отец вводил морские суда в куру, а под конец стал выводить речные пароходы в море.

Сыновья капитанов становятся капитанами. Так бывает нередко.

Сыновья писателей становятся писателями. Так тоже бывает.

Я, сын капитана, по-своему продолжаю дело отца.


***
Занимаясь художественным переводом с азербайджанского на русский язык, я издал, в частности, два сборника баяты1. Расскажу о них.

Баяты – издревле распространенная форма азербайджанской устной народной поэзии, монострофа, состоящая из четырех стихов семисложного размера хеджа. «Обаятельна и эта поэтическая форма .. две первые строки рифмованы по общему правилу неожиданно и звонко, третья висит без рифмы, а четвертая подхватывает рифму первых двух» (П.Антокольский)2

В рифмообразовании баяты важную роль играют джинасы (омонимические рифмы):
Bu arxları atan mən, Рыл арык глубокий я,

Suyu suya qatan mən. Слил в один потоки я.

Kölgəlik yada qaldı, Тень досталась лежебоке -

Gün altında yatan mən. . Кто на солнцепеке? Я!3


а также редифы (повторения одного или нескольких слов в конце строки после рифмы):
Ay doğdu, gecə gəldi, Солнце село, мрак пришел,

Soruşma necə gəldi, Я не знаю – как пришел.

Yarı gecə gözlədim, Ночью я тебя ждала,

Gündüzü becə gəldi. Что ж ты днем, чудак, пришел!


Баяты элегического, философского, героико - патриотического содержания, которое, как правило, выражается в двух последних строках, благодаря лаконизму приобретают афористичность, нередко их заключительная часть становится пословицей, или же наоборот – ранее известная пословица вплетается в канву баяты:
Əzizim kətan yaxşı, Вот рубаха из холста,

Geyməyə kətan yaxşı. И приятна, и проста.

Qürbət yer cənnət olsa Как в раю – в чужом краю,

Yenə də vətən yaxşı. А свои милей места.


В баяты закреплялись мудрость азербайджанского народа, его многовековой опыт, традиции.
Şah oturar taxtında, Царь на трон уселся зря,

Gileylənər baxtından. Трон не радует царя.

Xoruz kefinə banlar, Пусть петух поет как хочет -

Səhər çıxar vaxtında. Встанет вовремя заря.


Əzizim baxtın olsun, Дорогой, моя бы воля,

Qızıldan taxtın olsun. Я сидел бы на престоле.

Neylirsən qızıl taxtı, Золотой престол не нужен -

Bir qızıl baxtın olsun. Золотой была бы доля.


Arif olan söz qana, Знатоку мои слова,

Söz anlaya, söz qana. Истолкуй мои слова:

Yüz min tülkü yığılsa Даже тысяча лисиц

Neyləyər bir aslana. Одного не свалят льва.


От собственно баяты принято отличать четверостишия обрядовые: свадебные, похоронные (причитания), девичьи (гадания), а также колыбельные, трудовые и сатирические.

Баяты создавались чаще всего ашугами, это образцы поэтико-музыкального фольклора, ибо они, как правило, не читаются, а поются на различные мотивы в сопровождении народных инструментов, преимущественно саза.

Баяты обычно существуют самостоятельно, но небольшие циклы, приобретя устойчивость, складываются в лирические песни, отдельные баяты вкрапливаются в дастаны и другие поэтические формы. А трудовые песни («щолавары»), при своем зарождении имевшие иную форму, со временем подчинились форме баяты.

Окончательному варианту баяты предшествовал период кристаллизации и шлифовки, и некоторые четверостишия и ныне бытуют в различных вариантах. Как и всякое большое явление искусства, баяты многослойны, значительные пласты составляют четверостишия как романтического, так и реалистического плана, многие миниатюры сочетают в себе свойства обоих стилей.


Mən aşıq çimən yerdə, Что увидел я, ашуг,

Dörd yanı çəmən yerdə. Здесь и речка, здесь и луг!

Yüz min laçın dövr eylər Лебедь плещется одна -

Bir sona çimən yerdə. Сто орлов парят вокруг.


Tut ağacın qırdılar, Подрубили тут весной,

Üstə divar qurdular. Придавили пень стеной.

Yeni yetən qız üstə Девять юношей убили

Doqquz oğlan qırdılar. Из-за девушки одной.


Первые две строки баяты зачастую исполняют служебную (рифмообразующую) роль, и смыслового единства между ними и заключительной частью нет. (Существует убедительная версия о том, что в период зарождения баяты как жанра и первые строки всех четверостиший несли определенную смысловую нагрузку, однако в силу различных причин утратили ее).
Tabaqda yarım alma, Что за яблоко – огонь,

Qalıbdır yarım alma. Обжигает мне ладонь!

Alırsan canımı al, Жизнь мою берешь – бери,

Əlimdən yarım alma. А любимую не тронь.

Ağ duman qaşa dolar, Куропатки гнезда вьют,

Kəkliklər daşa dolar. Дождевую воду пьют.

Yardan bir xəbər bilən Если есть от милых весть

Ya ağlar, ya şad olar. Люди плачут иль поют.


Иногда кажется, что выношенные народом истины противоречивы:


Əziziyəm, dilən gəz, Розу отыщи скорей

Bağda gülə dilən gəz. И поведай просьбу ей.

Qürbətdə xan olunca В стороне чужой не царствуй,

Vətənində dilən gəz. Лучше нищенствуй в своей.


Əziziyəm dolan gəz, Из тоски одежду сшей

Dərdə-qəmə dolan gəz. Да укутайся плотней.

Namərdə boyun əymə, Лучше жить в стране чужой,

Get qürbətdə dolan gəz. Если нет житья в своей.


Таков своеобразный диалог, сохранившийся в памяти народной. Поистине, мудрость заключается не в безотчетном отрицании одного и столь же безоговорочном утверждении другого. Бездну раздумий вызывают эти два четверостишия. Какое появилось раньше? В каких условиях и кем они впервые произнесены? Может, первое произнес человек, никогда не бывавший на чужбине? А может, оно вырвалось как стон по родному краю из груди изнемогшего скитальца? Может, второе произнесено человеком, не вкусившим «сладости» чужбины? А может, возникло в порыве отчаянья на родине? А может, в нем затаено самолюбие человека, который предпочел жизнь на чужбине лишениям на родине и теперь, хотя ему и невесело в чужих краях, упорствует, лишь бы не кланяться «своим», «родным» притеснителям?

Так или иначе, народные истины применимы в различных обстоятельствах. Это присуще и образцам интимной лирики. Вот идеал женской красоты, эстетические требования, предъявляемые к внешности женщины:


Aşıq göz ola gərək, Мне красавица нужна -

Kabab göz ola gərək. Быть должна какой она:

Qaş qara, kirpik qara, Чернобровой, белолицей,

Üz ağ, göz ala gərək Сероглазой быть должна.


Но вот четверостишие, которое как бы снимает категоричность предыдущего:
Mən aşıq nə qarası, Свадьбу справили давно,

Toyçunun nağarası. Свах прославили давно.

Könül sevən gözəlin Что белянка, что чернавка -

Nə ağı, nə qarası. Если любишь, все равно.


А это четверостишие, в свою очередь, поддерживается следующим:
Ulduz dönüb ay olmaz, Как зиме весной не стать,

Yaz getməsə yay olmaz. Так звезде луной не стать.

Könül sevən gözəlin Та, что любишь, всех красивей -

Gözəllikdə tay olmaz. Равной ей не отыскать.


Общеизвестно, что в фольклоре отражаются социальные, общественные конфликты. Так, например, вопреки ортодоксальному исламу, благословляющему многоженство, фольклор проповедует единобрачие:
Aşıq birinnən gərək Суженому – к суженой,

Sədəf dürinnən gərək. Золоту – с жемчужиной.

Dünyada gözəl çoxdur, На земле красавиц много,

İlqar birinnən gərək. Будь с одной как муж с женой.


О распространенности баяты, значительности их удельного веса как в поэзии, так и в жизни народа говорят многочисленные факты.
Будто струи живой воды, и целительны и чисты,

Оживляют весь Карабах чудотворные баяты, -


Писал Видади – крупнейший поэт XVIII века.

Баяты высоко ценил А. Бакизханов (Гудси). Поэт, философ и просветитель, современник и друг Пушкина, Грибоедова, Бестужева-Марлинского, он является первым известным нам собирателем баяты. Значение баяты неоднократно отмечается в трудах по истории Азербайджана, где говорится, что любимой формой народной поэзии были четверостишия, передававшие чувства и думы широких масс и оказавшие влияние на все области азербайджанской пожзии.

А вот подробность похорон славного большевика Ханлара Сафаралиева: «Участники процессии пели революционные песни и баяты»4.

В записной книжке легендарного партизана Михайло – Героя Советского Союза Мехти Гусейнзаде, сражавшегося на берегах Адриатики, сохранились баяты и вариации на их темы:


Aşıq ellər ayrısı, Где ашуг, а где народ,

Şana tellər ayrısı. Может быть, в беде народ?

Bir gününə dözməzdim Не терпел и дня разлуки,

Oldum illər ayrısı. А теперь какой уж год!


Вообще многие баяты испокон веков создавались на чужбине, и проследить историческую географию их появления и распространения – значило бы начертать все тяжкие пути и перепутья, по которым прошли сыны и дочери Азербайджана.

Зародившись как жанр устной литературы, баяты перешли в письменную, которая в свою очередь воздействовала на устную традицию. Баяты создавались не только представителями неимущих классов, но и выходцами из зажиточных слоев, аристократами – вплоть до монархов, когда им было енобходимо найти общий язык с народом. Так, в форму баяты писал шах Исмаих Хатаи, чьи произведения дошли до наших дней, сохранившись как в письменных источниках, так и в устной передаче.

В конце XIX – начале XX века к этой форме обращались сатирик Мёджус Шабустари, лирик Мухаммед Гади, драматург Гусейн Джавид. В наше время формой баяты пользовался Самед Вургун, их влияние ощущается в ряде песен, созданных Расулом Рзой, ему же мы обязаны собранием керкукских (иракских) баяты. В письменной поэзии укореняются также сатирические баяты, которые время от времени появляются на страницах журнала «Кирпи» («Ёж»).

Два слова о сходствах и различиях. Баяты иногда называют азербайджанскими частушками. Действительно, между частушками и девичьими гаданиями, а также песенками на бытовые темы немало сходства, нередко сближается и ритмика.

Но баяты - основной жанр азербайджанской устной народной поэзии, а о месте частушек в русском фольклоре нельзя сказать. Частушкам, в отличие от баяты, не свойственен дидактизм. Но особенно резко возрастное различие: частушкам не более двухсот лет, а у баяты чуть ли не десятивековая история. Эти памятники старины вместе с тем очень современны, особенно по языку. Переходя из уст в уста, от поколения к поколению, они постоянно обновлялись. И если ныне, скажем, «Слово о полку Игореве» стало литературно – историческим памятником, изобилующим темными местами и нуждающимся в переводе на современный русский язык, то древние баяты бытуют в народе до сих пор. Даже записанные и напечатанные, они не залеживаются на книжных полках.
***

Мое поколение бакинских литераторов выросло на произведениях В.Маяковского и С.Есенина. Вновь и вновь обращаясь к их стихам, посвященным Азербайджану и Кавказу, мы изучали по школьным хрестоматиям Самеда Вургуна, Сулеймана Рустама и Расулу Рзу (образный мир Микаила Мушфика открылся нам позднее), зачитывались стихами К.Симонова, Н.Тихонова, П.Антокольского, Я.Смелякова. Нам дороги имена А.Фадеева, В.Луговского, И.Сельвинского и А.Адалис. Все они содействовали сближению русской и азербайджанской культур, и не только своими переводами. Я считаю блестящими и в высшей степени поучительными переводы Константина Симонова из Самеда Вургуна. Но здесь я расскажу о влиянии, оказанном на меня выдающимся русским поэтом, не переведшим с азербайджанского ни строки.

«Эта история … имеет некоторый интерес, хотя бы как один из примеров многообразных связей и взаимовлияний в советской литературе»5.

Вскоре после войны, может быть в первую послевоенную зиму, у нас в доме, на окраинной улочке Баку, появился «Василий Теркин». Поздними вечерами, устав от мальчишеских игр, я укладывался на глинобитном полу рядом с керосинкой (электричества почему-то не было) и прочитывал очередную главу. Стараясь, чтобы страница освещалась как можно полнее, я подсовывал книгу почти вплотную к фитилям, и верхние края некоторых листов слегка обгорали. Книга эта поразила меня с самого начала, но чем – я не мог объяснить, пока не прочитал:


Вот – стихи, а все понятно,

Все на русском языке.


Вот именно – все понятно, и нет «стиховости», и все взаправдашнее. И автор этой книги, необыкновенный в своей обыкновенности, был живой человек с высоким лбом и широкими полковничьими погонами на плечах гимнастерки, и писал он о живом человеке – реальность Василия у меня в ту пору не вызывала никаких сомнений, и писал этот живой человек о самом животрепещущем. И ни одного громкого слова. И запоминалось само по себе. Вскоре я стал одним из подражателей-продолжателей (тогда-то я наивно полагал, что я один додумался до этого).

В студенческие годы мне выпал случай быть хоть в малом полезным автору «Василия Теркина». Когда А.Асланов принялся за перевод на азербайджанский язык книги про бойца, я консультировал его и делал подстрочники – устные и письменные.

С годами глубже постигалась замечательна книга, ценность ее в моем понимании возрастала, все более открывалась мне ее энциклопедичность.

С замиранием сердца мечтал я о своей книге (разумеется, не про бойца, раз она уже создана другим), я мечтал о книге, которая была бы «моей лирикой, моей публицистикой, песней и поучением, анекдотом и присказкой, разговором по душам и репликой к случаю» (стр. 155). В этой сокровенной мечте сказывалось «то особое, знакомое мне с детских лет звучание слова «книга» в устах простого народа, которое как бы предполагает существование книги в единственном экземпляре...Так или иначе, но слово «книга» в этом народном смысле звучит по-особому значительно, как предмет серьезный, достоверный, безусловный» (стр.149).

И вот попался мне на глаза томик «Баяты», составленный М.Г.Тахмасибом. Зная многие четверостишья порознь, я впервые встретил их собрание, и оно поразило меня. «В простосердечии и безыскусственности народной лирики есть та высшая правда и мера искусства, уровня которой редко достигали отдельные мастера письменной литературы. В них простота и высокий примитив, которые остаются образцом для самых душевно сложных, но вечно ищущих правды и простоты художников...Как из камешков складывается мозаика, так из разрозненных песен каждого народа складывается картина его жизни. Мелочи быта, обычаи, нравы, верования – все это служит деталями большой картины жизни народа. Это картина эмоциональная, образная, песенная, но дает она читателю не меньше, чем специальные труды и исследования, посвященные жизни и истории народов. Песенная сюита дает понимание истории, характера народа, позволяет заглянуть в его душу. Она дает почувствовать темперамент народа, ритм его исторической жизни»6. Неспроста в народе баяты называют жемчужинами, дорожа каждым четверостишьем. А тут передо мной была целая россыпь, бесценный клад.

Я читал баяты медленно, да иначе и нельзя. Каждое четверостишье вызывает раздумья о жизни и смерти, о мире, о себе. А веселые четверостишья, ладные и звонкие, смакуются и так и эдак. И постепенно нарастало чувство невольной вины: как много людей лишено удовольствия, испытываемого тобой! Сидишь будто Кощей над сундуком.

И снова – детство. Сказочной роскошью в военное время была осетрина – свежая, речная. Бывало, отец нет-нет и привезет рыбину с Куры. И тогда мы созывали к себе соседей, не допуская мысли, что такое можно есть одним. А если мама почему-то не могла хлопотать у плиты, рыба разрезалась на увесистые куски, и я разносил их по соседям.

Давным-давно кончилась война, и много лет, как я похоронил родителей, и живу в другом доме, и соседи у меня другие, но обычай тот же, прежний. Самым хорошим обязательно надо поделиться.

Перевести баяты! Да возможно ли это?

И тут я убедился, насколько был прав М.Горький, который, отнюдь не преуменьшая заслуг и не умаляя труда собирателей и издателей азербайджанского фольклора, писал: «Собрать произведения устного народного творчества и издать их на тюркском (азербайджанском – В.К) языке – это половина дела, наиболее легкая.

Вторая половина труднее и важнее, ибо материал Ваш необходимо перевести на русский язык и напечатать по-русски»7.

Попытки представить баяты русскому читателю в первой «Антологии азербайджанской поэзии» (М., ГИХЛ, 1939) вызывали чувство досады и опаски – если известным поэтам не удалось, куда тебе! И все-таки я отважился.

И все договоры и издательские планы показались такими малозначащими в сравнении с трудом и риском, который я добровольно брал на себя. Очертя голову я кинулся в многокаскадный водопад и переводил взахлеб, словно плыл, придерживаясь весьма приблизительных ориентиров. Мне придавала силы убежденность в том, что решение принято правильное, а поддержку я находил опять у А.Т.Твардовского. Он, высоко отзываясь о переводах С.Я.Маршака из Роберта Бернса, подчеркивал важность верного выбора оригинала, и еще: «Если самого не волнует, не радует, не удивляет порой хотя бы то, что пишешь, - никогда не взволнует, не порадует, не удивит другого: читателя, друга-знатока» (стр.134). А этот труд увлек меня. И я стремился опровергнуть ходячее мнение о переводной литературе как литературе второсортной. «Обозначение «перевод» в отношении поэзии чаще всего в той или иной мере отталкивает читателя: оно позволяет предполагать, что имеешь дело с некоей условной копией поэтического произведения, именно с переводом, за пределами которого находится недоступная тебе в данном случае подлинная прелесть оригинала. И есть при этом другое, поневоле невзыскательное чувство читателя – готовность прощать этой «копии» ее несовершенства в собственно поэтическом смысле: уж тут ничего не поделаешь, - перевод, был бы он только точным, и на том спасибо» (стр. 84). Передо мной как образец стоял томик Роберта Бернса в маршаковских переводах – непринужденных, раскованных, народных по звучанию. Как бы далеко ни было географическое и историческое расстояние между прославленным шотландским бардом и азербайджанскими ашугами – безымянными авторами баяты, их роднило само существо поэзии – народность. И я задался целью передать это качество.

Фольклор – наиболее специфическое, своеобычное выражение стихотворения, проникнутые словно тютчевским стремлением слить воедино противоречивейшие метафоры, пришлись по нраву народу, обычно полагающему краеугольным камнем эстетики предельную простоту средств выражения – не примитивность, конечно, - простоту трудную, поэтическую, но все-таки простоту! Каким образом эти головокружительные сравнения, эта склонность к соединению далеких понятий могли найти в сердце народа отклик столь живой?»8

«Метафоризация на Востоке - черта не только книжной, но и народной поэзии и разговорной речи... Речь, пересыпанная афоризмами, воспринимается как образная благодаря соединению конкретного и общего. Афористичность образного мышления – одна из ценных и жизнеспособных черт поэзии Востока, в том числе и тюркских народов» 9

«Лаконизм народной песни исходит из доверия к понятливости слушателей. Они знают окружающую жизнь. Они думают о ней. И достаточно намека, чтобы в их сознании создалась картина»10.

«Главное для переводчика – постараться взглянуть на поэзию этих народов так, чтобы за непривычными, экзотическими, на первый взгляд, образами открылась внутренняя сущность художественного мышления». «На восточную речь надо смотреть изнутри, а не со стороны...»11

Я намеренно выписал столько цитат именно в такой последовательности. В фольклоре различных народов гораздо больше сходства, чем принято думать. На мысль об обособленности и непереводимости наводит прежде всего форма, содержание же является убедительнейшим доказательством близости, общности судеб народов. Устное творчество каждого народа выявляет не только и не столько национальное, сколько общечеловеческое.

Кура и Волга – у каждой свое начало, свои притоки и каждая дорога не только одному народу. Обе реки окрашивались кровью друзей и врагов, отражали тревожные пожарища и мирные костры, слышали песни горя и счастья. Кура и Волга – разные реки, но обе они впадают в Каспий. И сливаются в моем сердце.

В идеале переведенное произведение должно восприниматься так, словно бы оно и родилось на том языке, на который переведено, чтобы читатель воспринимал его как свое родное, и ничто не препятствовало этому драгоценному впечатлению. Однако поначалу решение чисто формальных задач иногда становилось чуть ли не самоцелью. Внушающе подействовало предупреждение А.Т.Твардовского:


Покуда молод, малый спрос:

Играй. Но бог избави,

Чтоб до седых дожить волос,

Служа пустой забаве.


Примечательно, что он же обратил особое внимание такой перевод С.Маршака из Р.Бернса:
У которых есть, что есть,- те подчас не могут есть,

А другие могут есть, да сидят без хлеба.

А у нас тут есть, что есть, да при этом есть, чем есть.



Значит, нам благодарить остается небо.
Здесь рифмы – близнецы азербайджанских джинасов, игра омонимов подчеркивает жизнелюбие, щедрость, духовное здоровье произносящего это полушутливое застольное присловье. Каламбур же ради каламбура – занятие для приготовишек в поэзии. Чрезмерное увлечение звуковой стороной, неумелое применение важного средства инструментовки могут дать обратный эффект. Зачины, например, в грустных четверостишьях могут выглядеть беспечными детскими «считалочками»:12
Есть накидка – снега нет,

Есть кибитка – меха нет,

Этот мир – гнездовье горя,

Всюду плач, а смеха нет.


Азербайджанские джинасы не назойливы, они просто помогают запомнить четверостишье. Когда читаешь и произносишь их, кажется: иначе не могло быть сказано. Значит, любой перегиб в переводе - серьезный ущерб, если прием покажется неестественным, надуманным. Я стал строже отбирать средства оснащения того или иного четверостишья.

Через год книга «Баяты» на русском языке вышла в свет.

Что греха таить, лестно было читать отзывы на книгу. В особенности краткий, но тем более ценный (мал золотник, да дорог!) отклик П.Г.Антокольского. Но сразу же по выходе «Баяты» я стал перелистывать книгу время от времени и делать пометки прямо на полях. Постепенно их набралось так много, что печатный текст читался уже с трудом. И на втором этапе работы я помнил того, чей опыт и авторитет так много значили и значат для меня: «Без любви, без волнения и горения, без решимости вновь и вновь обращаться к начатой работе, без жажды совершенствования – нельзя, как и в оригинальном творчестве, ничего сделать путного и в поэтическом переводе» (стр.94). «А сколько было написано строк, перенаправленных десятки раз только затем иногда, чтобы выбросить их в конце концов, испытывая пи этом такую же радость, как при написании удачных строк», - мог бы я воскликнуть вслед за А.Г.Твардовским (стр.151-152), хотя он создавал произведение оригинальное, а я переводил.

В отрочестве мне довелось принять участие в капитальном ремонте парохода. Заменяли не только палубу и надстройки, но и корпус, и котел, по существу от прежнего судна осталось только название. Его-то и выводил я на носу, корме и спасательных кругах. На письменном столе происходит нечто подобное тому, что претерпел отцовский пароход на стапелях судоремонтного завода. Сколько таких переделок? А сколько судов в Каспийском пароходстве?

Если уж пошли подсчеты, скажу: в бакинском издании 498 четверостиший, в московском – 625. Из первой книги во вторую по различным причинам не перенесено 49 баяты. Из оставшихся 447 только 29 включены без каких-либо изменений. Все остальные подверглись переработке. После выхода «Ларца» около 100 баяты, вошедших в него, переведены и столько же набралось новых переводов (почти все пока не издано).

Я уже говорил, что зачины играют вспомогательную роль – подготавливают восприятие основного содержания, служат лучшему озвучанию всей строфы и порою между ними и дальнейшим текстом нет непосредственной смысловой связи.

Различные зачины оригиналов и передаются различно.

Полного соответствия, как правило, я искал в тех случаях, где зачин в оригинале органически слит с основным содержанием, создавая художественное и логическое единство:


Qar kimi oydün məni, Ты сгубил, как всех, меня,

Öldürdün, soydun məni Растопил, как снег, меня,


  1   2   3


Verilənlər bazası müəlliflik hüququ ilə müdafiə olunur ©anasahife.org 2016
rəhbərliyinə müraciət